Вышло так, что я обязан был похитить дерево. Признаться честно, столь серьезная грабительская деятельность мне не свойственна. Я больше склонен к безобидной краже собственного времени из общего потока и заимствованию сюжетов сказок у маленьких неграмотных людей. Но мне посулили такую огромную сумму оплаты, что не было сил отказаться. Задаток я сразу же взял, и теперь предстояло вывезти похищенное за город, доставить в усадьбу в одном из близлежащих сел и взять остаток денег.
Некоторую сложность я видел в том, что дерево, хоть небольшое по объему, было очень тяжелым, можно сказать, каменным. Интересовавший моих работодателей кусок окаменевшего дерева стоял на ступенях природоведческого музея и удивлял редких теперь посетителей видом минувшей жизни.
Посему моя задача была нетривиальной и вызывала интерес, как памятная история о некой Европе. И я приступил к ней, то есть к задаче, уйдя на неделю от милого очага.
Сперва я, как положено, обратился к друзьям. Среди них попадались крепкие физиологические парни, которым легко тянуть мое дерево. Эти парни в пору разминки шутя толкали десять пудов железа, хоть вверх, хоть налево, и влажная кожа их тел и бумажников привлекала девчат. Зерноуборочные чудовища, аминокислотные реакторы, лендроверы в боевой раскраске. Я их просто обожал за особую классичесую физичность, за безоговорочное подчинение законам Айзека Ньютона, в особенности третьему.
Но услышав просьбу о дереве, силачи меня не взлюбили, а поставили в центре тренировочного храма и по очереди объяснили, в чем я ошибся. Вася счел меня плутом или проповедником, в подтверждение чего привел знаки одержимости на моем лице. Петя был не прав и не способен заметить это. А Коля, с усмешкою глядя на меня, наглядно опроверг постулат Эвклида о непересечении параллельных прямых.
Время сбойнуло и выпрямилось, кряхтя.
Цепляясь за выступы улицы, я взобрался в себя, насладился ветром с реки и вскоре уже пил чай с иными приятелями. Что чай! Сдоба, и варенье, и обойденные книгами волшебства кулинарные изыски, гордясь, служили подтекстом нашей беседы. А уста и мановения создавали такой текст, какому надо бы придать философскую школу для требуемой герменевтики.
Кто же были эти любители мягких напитков, мягких сидений полетных кресел, мягкого самовозбуждения и мятного дыма? О, их не так просто назвать. Шалопаи, вроде меня? Но с неминуемой серьезностью они ощущают качание мировых индустрий, рогатки на шоссе и лунный вой милиции. Быть может, печальные дети века, вроде меня? Но их печаль принадлежит им самим, а не факту их рождения. Уж лучше я назову их Племенем богини Да-Ну, ведь и они явились в зеленую Эйре из-за моря.
Чай их был вкусен, а совет ужасен. Рука помощи умытым перстом очертила тщету моего воровства. Ведь патон у музея, что в ушанке и с трехлинейкой сторожит мое дерево, в старости всегда становится крепче своих мостов. Он ночует на елях и греется в прожекторах. А я, пританцовывая на снегу, бесцельно пью из поднебесного фарфора крепкий красно-коричневый чай.
Картины этих племен всегда так масляно-ярки. В ужасе я прядал ушами и всем телом, влажная кожа привлекала лишь одежду. Как же мне быть, друзья мои - гностики?
И тут, уже искалечив мой энтузиазм, они подали мне неплохую идею: самому превратиться в искомое. Чайная магия заставила меня верить, что заказчика моего воровства удастся обмануть. Я вспомнил, как Поль Адриен Морис Дирак в тридцать пятом году превратился в свое уравнение, и будучи тяжелым, от этого прогремел. Может быть, и мне уготована та же участь? Я загодя встал на средство езды и принялся деревенеть.
Свидетельствую: нет ничего более приятного, чем прочесывать затхлый углекислый воздух своими свежими побегами. Ибо только зелень всегда смотрит на окружающий мир доброжелательно и страстно. Ее вьющиеся корни - обручальные кольца помолвки с Землей, матерью, сестрой и наложницей. Фаллический стебель с каждым мгновением твердеет, наполняясь целлюлозой. На глазах взрываются бутоны, с визгом разбегаясь по голодной листве.
Я вырос и решил, что доволен. Настал черед минерализации. В ответ сверху хлынул дождь, и кирпичи домов теряли в нем жесткость, расплывались и дубили меня. Пряная кислота жидкого камня залила меня, заполнила, застыла. В действие, как всегда после воды, впрыгнул ветер. Он уверенно развернул меня вдоль своей оси. Ветер орудовал, чистил и тер меня, меняя шерхебель на зензубель. В опилках и стружках лица своего, подобно Пиноккио, я появился и стал для сравнения, чист и каменно свеж.
Да, сказали друзья. Они устроили хоровод осмотра и ладушки ощупывания, проконтролировали основные параметры, поверили меня алгеброй. Саша хмыкнул индифферентно и повалился отдыхать. Шурик выразился, мол, непохоже что-то, но кому охота разбираться. А скептик Сан Саныч, вспомнив юношеский опыт молотобойца, попросту расколол мои хитрости надвое. И я в прежнем теле вышел из негостеприимного отныне дома, кляня мой опрометчивый бизнес. Я вновь отправился квадратными кольцами по городу, изучая его флеши и контрфорсы.
Вскоре, однако, замерз, и исчерпав друзей, вспомнил подруг. Вот кто придаст мне необходимую мощь замыслов. Подруги, конечно же, встречались в этом городе порознь, и по очереди я у них был.
Первой меня приняла Пистис, серая, как обычно, и с книгами в левой руке. Мне говорили, что сильная Пистис может двигать горы, а у меня имелся лишь полуживой камень. Она усадила меня в Кресло Напротив, оппонирующее изогнутой страдальческой фигуре о пяти потеках. Сотворив ритуал, строгая Пистис всех к нему привлекала и до плановых действий слышать не хотела о моих горестях. Когда же все завершилось, мне был милостиво разрешен речитатив.
Выслушав, славная Пистис дала мне свой фирменный совет. Просите, сказала она, и получите, толкайте, и покатится, а там видно будет. Вот птицы небесные, сонная Пистис махнула рукою в небо, а вот свеча горящая, она открыла сейф и показала мне дохлый огонек, а вот соль мира в бумажном пакете, а это дверь, иди и возвращайся не скоро.
Лишь выйдя от слепой Пистис, я понял, что меня в чем-то надули.
После я вошел к Элпис, зеленоглазой и с платочком. На ней были слезы, и мои ботинки хлюпали по убогим коврам. Задумчивая Элпис предоставила мне самому садиться в ее комнатах. Я не успел попросить о помощи, как она стала цитировать футбольный прогноз, и расспрашивать меня о шансах любимой команды. Команда в это время не блистала, перебиваясь с первого места на самое первое, и все искала, с кем она еще не перебилась. Болельщики смотрели на это с пониманием и предлагали лекарства.
Задорная Элпис, наконец, заметила меня в теле, и прыгнув всеми шестью пудами на цветастый диван, уверила, что все будет хорошо. Уж она-то знает. Она многое знает, и ждет кое-кого с новыми важными сведениями. А я ей вовсе не нужен, она вечно горит ожиданиями и стремлениями.
Злая Элпис! Чтоб ты умерла последней.
Я шел и встречал зов, плывущий навстречу мне. Он был родом из красного здания, где дверь мне открыла розовая Агапэ, без смущения неодетая. У ее входа была целая выставка обуви, но в квартире оказалось довольно пусто. Раскованная Агапэ из эстетики накинула халат и моментально принесла кофе. Чай и кофе во мне враждовали, как собака с кошкой. Пока я, борясь, смаковал арабское варево, расчетливая Элпис ушла в соседний тренажерный зал, где она до изнеможения двигала Солнце и светила. Ее усилиями наступила ночь, которая лучшее время для конференций и мозговых штурмов. Вообще время райской Агапэ - ночь, и она пришла ко мне отдыхать от двигательных трудов.
Я держал ее руки и ее глаза, которые она вынимает на ночь, ибо слепа, как суровая Пистис. Я потакал ее прихотям, ибо она и зла, как затерянная Элпис. В ее компании ничтожная проблема с деревом взлетела паром и ароматом масел, просочилась сквозь шелк и была такова.
По обычаю этого дома я проснулся на улице утром без средств самообороны. Ко мне подошли бывалые страхи, обыскали карманы дрожащего тела и сжалились, увидев драную подкладку моих мыслей. Фоби напоил меня теплым молоком, Дейми накинул хламиду. Страхи попрощались и ушли, а я решил действовать, и незамедлительно - начался второй день похищения.
Мне был крайне необходим точный план действий. Я присел на ступеньках напротив музея, отогнав прохладных собак. Разложил перед собой карту, благо прохожие еще не предъявляли прав на асфальт. Вдохновляемый своим деревом, видимым через дорогу, я расчертил зеленым пером безопасные, а красным простреливаемые трассы машин, после пометил крутые виражи и места засад. Уже вырисовывался некий маршрут, и тут ко мне подошел старый знакомец Юстиниан.
Здорово, сказал он, что ты здесь делаешь в такую рань? Юстиниан жил неподалеку и нес утренний магазинный вид. Впрочем, необъятная сумка разного цвета, обычно набитая не товаром, а информацией, вообще есть характерная деталь Юстиниана. Я планирую похищение, признался я. Бззз, заработал на всю улицу его мозг, и в глазах зажегся зеленый огонек обработки данных.
Я сказал ему постепенно все слово о своем вчерашнем походе. Бззз, ответил решительно мыслитель и предложил мне свою помощь. Я ранее недолюбливал Юстиниана за философское небрежение рядом правил, но в этот тяжелый сезон он первый проявил во мне участие. И мы уже согласованными заговорщиками сели вместе и приняли первую меру: мы отчеканили сложившийся план на Юстиниановой знаковой бумаге. Он сразу нашел несколько шероховатостей и зацепок. Например, на верхнем перекрестке зацепился за столб первый броневик огневой поддержки. Юстиниан чуть передвинул столб, и броневик беспрепятственно ушел вниз, сметая трассированным веником силы музейной защиты.
Мы занялись общей стратегией. В наше время, с картами и топологией коммуникаций, любой может сымпровизировать блицкриг районного масштаба, но провезти запретный груз сквозь сонмы контролеров все еще сложно. Лишь адепты информационной технологии способны на такое. Юстиниан достал из сумки разработанные на этот случай планы, заодно познакомил меня с языком их описания. Привязывая наши идеи на местность, мы радовались и веселились, пока вся местность не была увязана в необратимый путь железного кулака.
От нас, должно быть, валил дым познания, так как со стороны музея к нам приблизился один патон, назвавшийся научным сотрудником отдела ботаники Эмерсоном. От минувшего вечера шел день его ночного дежурства, и под утро бедняга изголодался по беседе умов. Чему посвящено ваше бурное общение, поинтересовался он. Интересной игре, нашелся Юстиниан, то есть поиску противника в тесноте города. А, вспомнил патон, вы, верно, чтецы Бестолкиена. Именно, ответствовали мы. Не поможете ли вы, любезный патон Эмерсон, спрятать наше присутствие в среде вашего просвещенного ночами музея? Он прикинул наши габариты, вздохнул и повел нас и наши бумаги к служебному заднему входу.
Мы уходили, оглядываясь на дерево. Мы вернемся к тебе, пообещал я. За углом у служебного входа топтались, греясь, автомобили сотрудников. Сквозь их морозный дым патон вел нас к отверстию дверей. Бумаги сошли за документы для злобного патона на вахте, который обнюхал их раздвоенным языком и нехотя пропустил нас.
Дерево!
У стены служебного пространства стояло мое дерево и подмигивало мне первым годовым кольцом. Его милые прожилки, незабываемое отсутствие его аромата! Я поперхнулся вожделением и дернулся из рук Юстиниана, а за мною и он устремился к экспонату. Осторожнее, крикнул Эмерсон, пол у нас так натерт, что ученые даже не надевают коньков, продвигаясь в лабораториях. Пол и вправду способствовал полету, так что я имел удовольствие приветствовать дерево носом.
Это было не то дерево. Это было Гинкго Билоба, известное своей страстью к мимикрии. Но каменистость уже не могла обмануть мой натасканный взгляд. Разве у вас более чем одно дерево, спросил я. О, у нас их десятки, ответил, смущаясь, Эмерсон и ушанкой серого патона прикрыл свое лицо. Он стыдился алчности коллег. Вот так история, намекнул я Юстиниану, ведь возможна подмена. Это дает нам два или три новых шанса. Бззз, лист девять, версия вторая, мгновенно подсказал он.
Поблагодарив усталого патона за щедрость укрытия, мы пошли по коридору, считая деревья. Точнее, неосознанно считал Юстиниан, а я лишь брал контрольные и самостоятельные суммы. Для конспирации мы временами выглядывали в заколоченное окно, якобы отслеживая в хаосе следов отпечатки противников. А истинные жертвы нашей игры, еще без малейшего понятия о ее правилах, в белых халатах академического шариата уже трепетали у зрительных труб.
Деревьев оказалось двадцать четыре, что навело меня на определенные размышления. Попросив у Юстиниана ножик с полусотней лезвий, я уперся между столом и стеною и выкроил из пола метровый круг. Мы перевернули его, и Юстиниан красками, извлеченными из все той же сумки, раскрасил обратную сторону поперек, а я вдоль, до полного совпадения с лицевой. Мы положили круг на пол, и незаметно подталкивая его перед собой, проникли к основному входу. Там было пусто и безвидно, лишь за окнами витал наш знакомый патон. Все соответствовало листу девять.
Здесь мы вновь перекрасили круг, придав ему фактуру мостовой. Оставив круг у входа, мы вернулись к шестнадцатому дереву. Оно наиболее напоминало мой идеал, имело тот же японский изгиб в средней части левой стороны, а с правой нарост, похожий на Юстинианову сумку. Я отодвинул дерево вбок, а жертвенный Юстиниан стал на его место. Мы сверили часы. Тебе три минуты на проход, напомнил он. Во дворе напротив, подтвердил я и покатил дерево к выходу.
Оно похрюкивало, с удовольствием разминаясь. Знакомые ботаники приветствовали его как Юстиниана, дерево мычало в ствол. Простите, у него насморк носа, добавлял я, придерживая дерево на склонах лестниц. Извините, мы спешим. Ко входу стремился третий патон, но дерево и я уже выскользнули на свободу. Эмерсон, к счастью, скрылся за своим бюстом и не увидел, как я нечеловеческим усилием менял деревья. Я даже не ощутил прикосновений к своему объекту, так скоро тек первый этап похищения.
Шестнадцатое дерево стало на место, а мое на спасительном круге сколбжения спрыгнуло с крыльца, набирая скорость, само пересекло улицу и с моей помощью триумфально внеслось во двор. Там его окружили бетонные стены, проверили конформность и коэффициент гражданства, нашли подходящим и шлепнули печатью магистрата. Только сейчас мое дерево перепугалось и глянуло на меня. Так нужно, без этого самооборона нас не пропустит, сказал я.
В наплывающем холоде завершились три минуты. Пунктуально возник Юстиниан. Сошло, спросил я. Бззз, они даже не шелохнулись, когда я взрывал их мосты, гордился он. Носовой платок Юстиниана носил следы пороховой гари. А что с Эмерсоном? Наш милый вспомогательный патон спасся под своей елью, успокоил меня Юстиниан. Он вынул охапку военных планов и отметил лист девять как использованный, но удачный. Я подарил ему коробку цветных карандашей и кипу бумаги к ним, дерево присовокупило особую каменную учтивость.
Ну, мне пора, проговорил Юстиниан, меня ожидает система объемных картин. Милое дерево, прощайте. Он галантно пожал мое дерево, расшаркался и вышел через противоположную дверь двора. В атмосфере расплывался след его показной неряшливости и намек чужих земель. Мы встретимся, твердил этот запах.
А мы с деревом стали устраиваться на дневку. Двор был проходной, уже шмыгали мимо шпионы пролетариата, и я накрыл дерево листовой сталью, придав ему спокойный вид бочки с олеумом. Сбоку оставил кран для разговоров, а на макушку водрузил модную у бочек нашего города маленькую голубую шапочку. Смотрелось неплохо, сталь демонстрировала шпионам их животы в проективном изображении, и даже железо бетонных стен тускнело в ее бликах.
Я выглянул на улицу. Музей сохранил лишь коробку панциря, да несколько елей молились за его упокой. Впрочем, Эмерсон уже суетился с мастерком и ведром раствора, и груженые дребезгом подводы прибывали к пункту катастрофы снизу и сверху. Будто восходящее солнце ткало из вулканической пыли новое здание, и завороженные амбалы вносили внутрь деревья и пробитые кости, кусачих рыб и медведей, привередливых кроманьонцев. Тянулись толпы паломников, из их массы возникали белые призраки сотрудников и воплощались бесстыдно прямо на дороге.
Вскоре собралась достаточная для самоорганизации толпа ученых. Лидером невольно стал Эмерсон, и бывшего простого патона посадили на директорский стол. Я более не встречался с ним, но говорили, что пост пошел ему впрок. В вихре телерекламы он сиял довольством и двигал отечественную ботанику в ее место. Ему даже выговора не было за похищенное дерево. Но меры он все-таки принял.
Мне был крайне необходим транспорт. Оставив бочку с деревом в коррале для служащих, я поднялся лысоватым склоном и побрел по горе. Город показывал, насколько в высоту простирается приземленность. Сумрачные дома занимались ловлей и поглощением шальных лучей, многие возомнили себя крабами и нарастили себе подвижные глаза на длинных ножках. Мне не понравились их корявые лица, и я побежал мимо, шлепая ногами по гулкой червивой мостовой. Здесь транспорта не найти.
Бег вывел меня на обширную площадь для верноподданных демонстраций. Местность тревожила нарочито тайным присутствием. По инерции я проскочил газон, где росли статуи, и остановился на перекрестке, когда навстречу мне вылетел двурогий троллейбус с недоразвитым пластинчатым гребнем. Не подойдешь ли ты для моей цели, спросил я его. Ты разве не видишь, ответил желтый рогач, я занят праздной компанией. В электрических глубинах проявилась снабженная бутылками молодежь и заиграл оркестр духов. С басовым выдохом геликона ко мне донесся недурственный аромат копченого мяса. Их повар, несомненно, личность творческая. Да, с гордостью сказал троллейбус, во мне готовит сам Евгений. Попрошу-ка я свою вожатую, мисс Лейк, познакомить вас.
Цветущая мисс Лейк вышла в оранжевой робе с южным орнаментом и за руку ввела меня в нутро своей машины. Компания слаженно гудела на звук У, вдали из дыма торчал Евгений, известный мне интуитивно. Позвольте вас представить, сказала мисс Лейк, толкая меня на пьедестал. Здравствуйте, Евгений, мямлил я. Евгений вопреки репутации оказался лицом и телом общительным и дружелюбным. Он дернул из пьедестала и положил на пол щербатый топор, на разостланной скатерти утолил мой голод и угостил меня выдержанным молоком сорок девятого года. Под хмельком я поведал мастеру свои горести. А ведь я могу вам помочь, молвил он. Слушайте же, мон ами.
К этому времени троллейбус презрел маршрут, и по велению финансов мисс Лейк вела его на обратную сторону горы. Ехалось долго. Застройка выродилась в лесопарк, и животные окружили желтую колымагу, изучая ее потроха. Затем от животных нас отгородила высокая стена из дюжины рядов массивных камней. Все щели между камнями были заткнуты на холодную пору оберточной бумагой. На стене зачем-то сидел трубач и упорно тряс и щелкал будильник. Под ним открылись ворота, и троллейбус въехал в них с последними лучами солнца. Лучи юркнули в траву, а мисс Лейк ускорила ход.
Банда на помосте бросила выпивать, заскрежетали включаемые динамики и возникла песня о Белом Психологе. Волосатый солист орал то в микрофон, то мимо, о том, как психолог устал врачевать словами, и острым скальпелем сделал вскрытие опухоли в душе больного, а после исчез в зеркальном коридоре больницы. Там, где абсцесс, пелось в припеве, там всегда проливается гной. С тех пор в проходах больницы растут колокольчики и теряются студенческие неопытные спарки.
Компания в восторге загудела на звук О. Тогда солист остриг своему парику волосы наполовину, набил униформу подушками и спел о странных событиях в гостинице, где разбиваются тарелки. Выбросил подушки и заголосил, дескать, подавай ему столовую с боржомом или крупную женщину, а не то он умрет прямо на сцене. Разнообразие программы ширилось. Певец прозрачно намекал, что французские актеры в быту пользуются родным языком. Затем собственными руками облысел и обвинил повара, будто тот пустил в салат парниковые металлические овощи. За окнами полыхали языки горящих фар и ехать было эмбрионально уютно.
Все это время Евгений рассказывал мне о своем тайном хобби. Он собирал лопаты, и ночами испытывал их действие на окрестных холмах, чему холмы вовсе не противились. Напротив, они выдавали умельцу старинные тайны поварского ремесла. Не кто иной как Евгений раскрыл нашим современникам секрет блюда Сарполипопетте, найдя список его ингредиентов в гробнице ветхого кожаного князя. Кроме прочих находок, в конюшне великого повара стоял откопанный им невиданной красы мерин, безымянный, о девятнадцати снежных прядках на гриве и четырех лапах. Ля бет шарман, повторял он, сет юник шеваль.
В зубах мерина сияли аметисты, а ветвистые уши клонились к хозяину, когда тот напевал боевые кличи родной стороны. Ведь Евгений происходил не из наших краев, его интимная привязанность к земле повергала безродных горожан в нервические колики. Некоторые даже брезговали измазанным кулинаром, не видя совершенства его черт. Правда, впервые мерин появился из праха чуть помятым, с царапинами на гранях бородатой морды. Однако повар приклеил гуммиарабиком недостающие части, и сейчас предлагал мне использовать возрожденного реликта. Юн синь де нотр амитье.
Мы наконец затормозили в ущелье, где последнюю тысячу лет держался дым печей. Мисс Лейк аккуратно вынесла и разместила нас, жмурясь от торфяной гари, и пожелала спокойной зимы. Пейзаж был акварельно размыт. Здесь высился дом Евгения, многослойный и местами как бы мокрый. Это вешние воды, неуместно оправдался он, хотя я замечал в потеках почерк пурги. Двумя гектарами дом окружали заснеженные поля медовых трав. За домом в карстовой дыре почвы была конюшня, окруженная палисадом ажурных от времени костей.
Мы долго просили глухую дубовую дверь открыться, пока не испугали ее собственным визгом. Мерин ужинал, поставив шпагу у стены. Евгений потрепал шестую непослушную прядь, заметил морщину пробуждающейся страсти на челе зверя и незаметно намазал ее быстрым клеем. Мерин, не отвечая на ласку, допил цикорий с молоком, собрал посуду на край стола и осмотрелся в поисках тепла. От него пахло чем угодно, кроме выносливости. А он осилит мою бочку, спросил я. Евгений шепнул мне, что зверь умел и что-нибудь сообразит. Ля бет энженьез. Ухмыляясь, он дернул рычаг под названием Шлюз.
Крыша конюшни обнаружила под собой ролики и плавно отъехала. Мерин и я оказались в пластиковом воздушном пузыре, который, как принято у пузырей, спешил всплыть. Воду за пленкой терзали Злюки и Монстры, раздраженный мерин плакал, клацал испуганным копытом, обвинял меня во всех напастях и называл себя пожилым неудачником. Я спорил, указывал ему на отрастающий хвост и вообще миссионерствовал, пока мы не вынырнули на поверхность. Как ребенок в ванне, со всех сторон плескалось море.
Оно было не лишено закономерности. Мисс Лейк вкупе с хитрым Евгением заманили меня к себе на дачу, летний приют вельмож мира сего. А дача, как и все их отличие, была возведена на песке побережья. Лучшего места в округе не сыскать. Где еще можно встретить игривого голубого рака, пускающего слезу на вашем плече? Где одурманенная гоном форель катается сверкающим шариком по тарелке и пахнет не эрзац-продуктом, а действительно рыбой? И где двое мокрых путников, человек и лошадь, испытывают в полночь покой и устойчивость берега?
Мы вылезли, приобретя зеленый цвет и мелкую пятнистость воды. Я, привычный к растительным метаморфозам, деликатно отстранил хлореллу от дальнейших тягостей. Но испытуемый биомассой, бедняга мерин эволюционировал прямо на сорном песке. Шерсть его белела и крутилась, и на завитках отливала золотом. Мудрый лоб взвился правильной левой спиралью. Пол выразился и отныне доминировал. Мелькнул рубиновый свет, и пенорождаемый, передо мною явился единорог, юникорн.
Я дал ему имя Юник в честь моей погибшей любимой Юнис, и он облизал это имя, как соленую ледышку. Пришла духовная метаморфоза. Он потерял спесь, эрудицию и соответствие часам, лишился Эдипового комплекса и телефонной книги. Его просодия, теперь во сто крат изящнее прежней, звенела до-мажорной гаммой, улучшая даже выставленные на продажу образцы очищенной прелести. Се человек, хотелось сказать, но се был единорог.
И я привязал к инею его шеи желтый медный колоколец и грустно сказал, идем, моя лошадка. Должный мне пять дней труда, Юник покорно зашагал впереди, распарывая дымный даже здесь воздух. Астрология свидетельствовала, что дружбы у нас не получится. Юник не в силах был избавиться от мысли, что я ему главный враг, но помочь он мог тоже только врагу.
В этом проклятие единорогов. Они могут править, лишь тиранствуя, а подчиняются только рабски. Они просто индивидуалисты, прямо как боги. Я сам когда-то был таким. Но Юнис погибла, подавившись случайной монетою, а со смертью любимой единорог превращается в человека, льва или мышку. И находит своей скуке занятия вроде кражи дерева. Я уже чуял его старческий окаменелый плач.
И мы направили стопы и копыта на ждущий юг.
Переночевав неприметно, с утра мы продолжили путь. Дорогу развозило, к полудню мы добрались лишь до городской заставы. Милиционеры в латах косились на Юника, но не задерживали нас. Возможно, их пугал все растущий рог. Окраины города были убогими, но не хмурыми, и местные люди скромно улыбались в лица. В боковом кабачке улицы мы купили молоко и зефир, зверь наелся, а я даже немного захватил с собой.
По мере ходьбы магистрат становился ближе, и заборы цвели багровыми городскими гербами с жирным зайцем на серебряном поле. На столбах возникала иллюминация, подрастающие вестники в кепках сновали под ногами и кричали, слава магистру! Повстречался стоптанный муниципальный слон с двумя сизыми погонщиками на прицепе. Он тащил постылый битый агитационный шалаш с вензелем градоначальника.
Сзади мы вдруг услышали новый грохот в сопровождении облака пыли. Нас догнал и окликнул блестящий пожарный экипаж. Зеленые с бронзовым отливом его бока страдали одышкой. Голос экипажа неподдельно интересовался нами. Узнали меня, малыши? Жаль, что скорость мешает мне видеть вас. Я Блонд, великий Бьерни Блонд, и я жду вас нынче к вечеру в гости. Пожарный жук звякнул и снова скрылся в пыли.
Кто такой Блонд, спросил Юник. Я не знаю этого вполне, ответил я, но прошлый был чемпионом города по фигурному катанию. С первого же раза, когда его фигура прокатилась туда и обратно, наблюдатели поняли, что рожден истинный талант. Узкие брюки и кацавейка бретера скрывали честное лицо Бьерни. Он любил нас, молодых узников водной процедуры, и пробовал наши игры. Летом он нанимал комаров для интереса, а зимою хохотал напоказ. Он был необычайно щедр к близким друзьям, которых никто не видел. Поэтому наша необходимость Блонду звучала странно. Пойти, впрочем, следовало. Мы же не будем спешить, испугался Юник. Нет, малыш, торопятся только лошади, а ты у нас изрядный единорог.
Мы аккуратно обошли гору, станцевали в уютном дансинге польку с разбойными девушками. Юник чаровал забытой галантностью. Девушки ели мармелад и ожидали темноты. Мне едва удалось отвлечь зверя от двусмысленного флирта. Милый мой, напомнил я, у нас еще есть дела для завершения. Он брыкался, просил еще минутку, но я заметил, как надвигалась на него обтянутая бандерша, и еле унес Юниковы ноги.
Уже смеркалось, когда я привел Юника к дому Блонда. Пока я простукивал двери с надписью Помогу Чем Смогу, разгулявшийся единорог комментировал идущее напротив мытье пожарными своих лошадей. Двери волнующе открылись, в них возник плюгавый повсюду бритый старичок в полосатом оранжевом халате с оливковой лентой через плечо. Вот это новость, Юник и его смелый хозяин, воскликнул он, помилуйте, я совсем вас заждался, э-воот, ну проходите, располагайтесь.
А сам ушел, введя и оставив нас в полной геометрии комнате. Жизнь здесь не изобиловала, лишь курили две птицы, которые тут же назвались. Ворон Пауэлл, попугай Палмер. Гагатовый Пауэлл занимал оперением спинку вселенского кресла и использовал трубку. А пестрый зеленый Палмер населял бронзовое кольцо, удерживаемое потолком на длинной цепи, и к его клюву змеился кальян.
Юник, удивленный оттого, что его узнали, теперь и вовсе стушевался, моргая на меня. А я пояснил, что курить парнокопытным категорически нельзя. Слыхал небось о пресловутой капле никотина? Палмер рассмеялся хрипло, а Пауэлл из вежливости перехватил трубку лапой и изящно опустил ее на стол. Пыхнув классическим кольцом, он повторил гостеприимство старика, и мы наполнили пару не менее глобальных кресел. Любопытный Юник принялся пупырчатым языком разглядывать фикусы и картины Блонда, среди которых выделялась одна, а я покамест набросал тезисы своей речи летающей табачной пылью.
Щедрый Блонд тем временем вернулся с лоханью душистого кумыса и выдал нам считанные железные чашечки. Они были чеканные, а не сварные, и невероятно холодили. Я знал скрытый подвох, но и Юник без труда удержал на весу хитрый сосуд. Блонд вздохнул разочарованно, на всякий случай осмотрел свою чашечку, разлил кумыс и зарокотал. Мы тут с птичками убирали немного, так веришь ли, я нашел свой билет. Но опять не смог улететь, не выпустили, говорят, на себя в документах не похожу. Как же я могу на себя походить, если документы справлял сорок лет назад? Э-воот. Билеты продлил, а как вернулся, опять затерял где-то. А у тебя как?
Да вот ворую помаленьку. А что, старинная и благородная профессия. Не каждый нас понимает и жалует, но и у тебя те же проблемы. Кручусь, как и все мы, доход маленький, едва семье хватает. На этом пароль завершился, и я смог говорить. Со стены ко мне протянулся гремучий микрофон, два объектива четко взяли в клещи, воззрились софиты, птицы завладели микшерным пультом, и старик, подобно мамаше, интервьюирующей нового кавалера дочери, отдался мне вниманием. Юник потерялся и хлюпал в потьмах.
Дело у меня к Блонду было вот какое. Я нуждался в знании крайних точек Треугольника, который патоны могли установить вокруг реставрированного здания. Треугольник, как известно, является фигурой с тремя Сторонами и тремя Углами. Находка любой Стороны давала мне возможность быстрого бегства. Но Стороны обычно и скрывались лучше всего. А вот Углы, несмотря на их коварство, вполне поддавались обнаружению. Другой вопрос, что у меня недоставало для этого аппаратуры. На современном уровне техники поиск Угла требует стального указателя в две тонны весом, и в нем метровой сапфировой болванки с прорезью ортоэдрической формы.
А Блонд мог одним словом получить не только координаты, но еще и относительную силу всех Углов. Он в этом деле был признанным экспертом. Сотню раз он клялся мне за бутылкой молока, когда оргия экстаза уже завершалась, что для него Углы не проблема. Он брал их приступом и спускался на них со скал. Многие Углы в ночных кошмарах видят приближение Бьерни Блонда, изгнанника в этой земле. Так почему бы сейчас не встряхнуть запыленную старину?
Только не хватило мне сахара. Старик не дослушал этюд мольбы, встал, выключил софиты и смотал провода, закурил вонючую сигарету. Птицы вторили. Видишь ли, парень, опять работа заела, объяснял он. Света белого не вижу. Э-воот. И саксофон мой сломали. Кстати, твой любимец Юстиниан и сломал, полез с отверткой, а инструмент испугался и визгнул отчаянно, в результате вывих клапанов и общее недомогание. Э-воот.
Но тебе я все равно помогу, хоть ты не из моего круга. В подтверждение Блонд показал мне обломок изогнутого медного прута с курсивной насечкой. Не бойся, никаких треугольников там нет. И квадратов тоже нет, хотя в опасные времена только дурак не поставит квадрата.
Обрывая его на полуфразе, донесся звонок. Пауэлл захлопал крыльями и перелетел на прорастающее темя старика. Нежно притронулся клювом к его коже, снова взлетел и исчез в тени потолка. В покой ворвалась группа форменных людей молодого возраста в костюмах химической защиты. Двое нацелили на меня и Палмера арбалеты, остальные безошибочно накинулись на Блонда, не имеющего сил противиться. Возмущенный таким налетом и пока незамеченный, Юник поскакал на защиту права. Но юному единорогу нелепо состязаться с профессионалами захвата. Один из пришельцев так тронул ухо зверя, что тот пошатнулся и сел на все четыре лапы.
В комнату просочился пухлый волосатый паук в очках. Ну-с, где наш пациент? Молодцы держали Блонда распростертым на полу. Паук забегал вокруг, и моментально отошел от аккуратного серого кокона. Захватчики нацепили на него специальные носилки вроде гамака, приподняли и выбежали вон.
За стеной обвалился, судя по звуку, посудный шкаф. В двери вальяжно вошел Пауэлл. Он нарядился в эмалированную кастрюлю, черный кожаный пиджак и бумажные тапочки, и тащил за собою веревочную петлю. Добравшись до своего кресла, он обернул петлю вокруг одной из ножек. Посреди комнаты в дыму встал Блонд и продолжил. А если что случится, говорил он, то невиновные численно перевесят. Поэтому смело несите свое дерево в произвольном наперед заданном направлении. Э-воот.
Юник маялся на полу, приобретая опыт фокусов и заверений Блонда.
Ну что ж, старина Бьерни, подытожил я. Твоя наука гласит, что люди обременены физиологией, любопытством и долгами вежливости. Вот три бича нашего рода, три стороны гробовой пирамиды. С первым успешно справляется любой дом, где кормят и показывают стриптиз. Ради удовлетворения любопытства приходится строить научные центры.
А долги вежливости каждый платит самостоятельно, думал я, пока кокон Блонда несли к машине и грузили. Птицы в силу холодов расстроенной квартиры и моего гнева разлетелись. Юник перестал всхлипывать и с напряжением учился жизни.
Былой Блонд так обнадежил нас, что прямо от его дома мы сунулись на музейную улицу, и конечно же были встречены проливным огнем. С треугольником или без, но патоны защищали свое похищенное имущество рьяно и технологично. Впрочем, мы отступили без наблюдаемых потерь, а их канонада еще немного потрудилась и унялась в темноте.
Когда подводит лобовой вариант, приходится думать. Я был так удручен, что привлек к этому глупому занятию и Юника. Мы ходили кругами по периметру городского фонтана со спортсменами, девицами и датой, избегая бреющих в обратном направлении машин. Юник произвел на свет две идеи и вспомнил третью, но все они сводились к шпажной атаке, которая в контексте широкой улицы едва ли устрашит противника.
Мои раздумья также дали не совсем съедобный плод. Я предложил прорыть подземный ход или взять один из имеющихся, но Юник резонно указал на дефицит лопат. Вот где пригодилась бы коллекция Евгения, и его редкий копательный опыт. Не пробиться к Евгению было не легче, чем к дереву, а обходить заново гору значило потерять еще двое суток. Кроме того, я был не до конца уверен, как встретит нас Евгений после нашего морского выхода.
В итоге мы согласно решили загримироваться. Я надел цепную робу торговца овощами и присовокупил бороду, а Юник замаскировался под бежевое авто. Мы с шиком подкатили к пропускному пункту. С каждого по сотне, сказал потолку стражник. Но я ведь один, заметил я и полез за деньгами. Значит, полторы, устало отреагировал он. Я заплатил деньги, и охранник, завязав мне глаза, а машине фары, кривой дорогой повел вглубь укрепрайона. Я спотыкался о небрежно протянутые провода, минуя ворчание разорванных телефонисток. Юник пребывал безмятежным и насвистывал старый мотив под именем Чудный Тип Женщины.
Прозрев, мы уже прошли то место, где в прошлый раз остановились ядрами чугуна. Избитая дорога не торопилась нас пропускать, и я имел возможность осмотреть форпосты. Ничего экстраординарного. В два ряда громоздились песчаные мешки с пожилой рекламой и умершие камни без моха. Бойницы ровно торчали на высоте стриженых кустов, и в них пили чай и кофе озверелые наемники науки. Их жены торопились к утренней раздаче благосклонности.
Мы достигли музея. Он успел постареть после ремонта, но еще крепился. Арка напротив, пренебрегая авансами здания, яростно скрывала мою тайну. Въехали во двор. Я кинулся к бочке, а изнутри дерево радовалось встрече. Я прижался к теплой стальной стенке. Умиленный Юник плакал в морщины глаз. Бочка дерева признала его и тоже всплакнула, а дерево каменно вздыхало.
Над двором запыхтел надувной геликоптер милиции. Опущенные веревочные лестницы раскачивали бронированных стражей устава, и многие сыпались на склон, покрытый коричневым налетом опавших листьев. Потом бойцы заметили меня, в последний раз подкрепились чаем и ринулись в схватку. Они корчились прямо на тротуарах и увеличивались в числе с каждой секундой.
Промедление уподобилось смерти. С помощью рычагов и блоков, собранных в окрестностях, я взгромоздил дерево на Юника. Зверь крякнул и понесся галопом, а я догонял его умопомрачительными прыжками. Мы пересекали местность, и наклоном движения неслись к позициям противника. Нас назойливо лорнировали, и, видимо, сочли достаточно агрессивными.
Противник выбросил белый флаг и перешел в наступление. Костистые гусеницы крошили брусчатку, а их танки вплотную занялись стенами. Уничтожение, нацеленное на нас, изменило ориентиры нападения. Теперь весь холм города воссоединялся с металлом и огнем.
Вскоре седьмой город холма стал руинами, и восходящее солнце живо отстроило восьмой. Там нас приняли радушно, хотя и без особого доверия. Дереву отвели почетное место за столом князя, временно захватившего власть, а мне и Юнику предоставили на два дня именной будильник бывшего магистра. Он упорно звонил на вечерней заре, споря с петухами за право определять приход нового дня. Вот так открытие, подумал я, недаром Блонд так процвел в его правление.
Про Блонда мне говорили, будто его пытались расколоть, сбрасывая с колокольни, но старый хитрец держался за нити звона и уходил от возмездия, впрочем, пунктуально возвращался. Мы с Юником проходили мимо его заточения, но как-то не удосужились навестить предсказателя.
Потом я проснулся в грязном кювете напротив дома Блонда. Юник тоже лежал здесь, мокрый и дрожащий. Проклятый Треугольник! Я не впервые встретил его действие, но воодушевленный прогнозом старика, не обратил внимания на первые симптомы поворота. От этого мы потеряли почти сутки.
Следовало наверстывать упущенное. Я ринулся в атаку и вновь был отбит, после Юник неоднократно пробовал вызвать жалость противника, предлагая свою лапу и рог, но его грубо отвергли.
Затем мы все же проникли за ограждение. Противник истощился и не сопротивлялся. Я взял дерево и вышел на свежий воздух. Дерева снова не было. Бессмысленность осады повергала в уныние. У Юника появилась плесень на носу. Потоки зачастившего дождя не смывали афиш со столбов, и в целом город упрямился. Так не могли же мы бросить начатое дело из-за какого-то жалкого защитного устройства?
Юник проткнул рогом распределительный щит уличного света. Я избил стены своего пристанища, надеясь высечь огонь, но только заболел синяком головы. Снова появились знакомые, подносили чай, от которого я морщился и худел, промелькнул утомленный Юстиниан, размахивая всеми руками. Приходил и Евгений, но его практический ум не воспринимал мою беду как просьбу любого рода. Треугольник невозможно было поколебать.
Тогда я пошел на крайние меры. Я поджег город и играл на флейте мелодию сопровождения пламени. Первыми вылетели давешние птицы, причем Пауэлл махнул крыльями одобрительно. После выбежали князь с чадами и багажом, далее организованно вышло патонство и повалил плебс. Шли с корзинами, несли радость в холщовых мешках и минералы за пазухой. Один цепной музыкант волочил бочку с моим деревом, и я отобрал ее и раскрыл. Дерево выбралось на дымный свет, поежилось при виде пожара и стало проситься домой.
Я повел его за руку и остановился в дверях ворот напротив музея. Все замерло в ненадежном спокойствии. Дерево было надежно спрятано в стальной бочке и скрыто камуфляжем. Я держал в руках карманный компьютер и набирал текст повести о похищении.
Ко мне подошел один патон, дрожа от утреннего мороза. Меня зовут Эмерсон, молвил он и толкнул меня в плюшевое необъятное кресло. Красный свет камина колыхал фигуру Евгения, который точил нож. А на столе перед ним лежал связанный Палмер и горько рыдал. Слезы оставляли борозду на каменном столе и наслаивались на растущий снизу сталагмит.
Из-под стола Юник хорошо поставленным голосом читал безымянное произведение безвестного автора о похищении какого-то дерева. Впрочем, и само дерево присутствовало в беседе, если судить по тяжести эпитетов и каменным лицам собутыльников. Шурик сгущал молоко во вместительном самоваре и украдкой сыпал в него чайную заварку. Единорог, выпив лишку, потерял свое достоинство и клялся Блонду в вечной привязанности.
А Блонд ходил беспрестанно и бормотал заклинания, наступая то на либретто психологической песни, то на хрустящие обломки компьютера. Потом поднялся в небо, придерживая тела несознательных птиц, а за ним косяками потянулись остальные слабо выраженные герои.
Я проснулся с головной болью и сразу отыскал в углу дерево. Угол относился к жилому помещению, эпицентром которого была Гатиква. Я был временно лишен воображения и не смогу описать ее облик. Но вокруг меня были ее нежные руки, и ее голос пел спокойно о пустом. Она даже ходила, чем был особенно удивлен готовый нести ее воздух. Она читала непослушные буквы, и не сердилась, когда те невзначай меняли свое место.
Она впервые поила меня чаем. Она подружилась с дворовым бультерьером, и презираемый обществом урод носил ей цветы растений. Она мыла белый свет порою вместо дождя, но по ошибке меняла время на пространство, и ее комната становилась миром, а мир коробкой конфет. Она сушила историю тридцати веков на бельевой веревке, накрепко прищепив основную линию событий. Ветер вольно полоскал частности и домыслы.
Она держала беспородных золотых рыбок и раздавала их своим подругам. Те, уже будучи столбовыми дворянками, все равно посещали ее жилище. Она голыми руками очистила город от железной скверны, кормившей детей звуками снарядов. Она писала стихи, но сама их не видела. Она была собой, и кроме нее это никому не удавалось.
Как ты себя чувствуешь, спросила Гатиква. Она принесла поесть и дождалась ответа. Ничего. А ты как? Нос не вешаешь? Я гладил руки Гатиквы. Она была единственным источником тепла. И кроме солнца единственным источником света. В класс гармонии она не ходила, боясь обидеть неспособных учителей.
А я, похвасталась Гатиква, заняла вчера первое место по перетаскиванию инертных предметов. Вовсе я не инертный, обиделся я. Тогда зачем ты волочил этот камень, позволь поинтересоваться? Это не камень, а мое дерево. И где-то неподалеку должен быть мой единорог. Хочешь, подарю?
Конечно же, подтвердила Гатиква, бегает твой зверь по двору, резвится. Это имя, Юник, оно мне что-то напоминает. Пока ты приходил в себя, мы успели познакомиться. У меня кольнуло сердце. Очень интересный собеседник, продолжала она, необычный, хотя и помутненный взгляд на вещи. А кто из нас не мутен в душе. Философствуя, Гатиква постепенно убирала комнату.
На ее рабочем столе были сложены письмена ее учеников. Под столом на коврике спала моя преданность, а по углам стояли подарки. Пыль чужих стран на полу преобладала над пылью веков.
Я почувствовал неловкость и вынул из-под себя плотную черную пластину, два ребра которой были отшлифованы, а третье изгибалось неправильно. Я нашла тебя сидящим на дереве, заметила Гатиква, я хочу сказать, на каменном дереве. Ты обеими руками держал эту штуковину и бессмысленно глядел, а когда мы с Юником повлекли тебя домой, ты деловито спрятал ее за пазуху и потащил само дерево. Где же все это было, спросил я. У начала музейной улицы, отвечала Гатиква. Как мы тебя сюда везли, вспомнить боязно.
Так ты не узнала, что это такое? Это же Угол, правда, выдернутый из треугольника, но еще смертельно опасный. Его нужно немедленно нейтрализовать в быстрой воде реки. Вот придешь в себя, сказала Гатиква, и сходим вместе на берег. Там есть такие стремнины, что незадачливая лодка может вмиг потерять своего рыболова. Сердце опять кольнуло и будто на миг сдавило себя. Но это нужно сделать как можно быстрее, предостерег я. Я все равно сейчас занята домашними делами, и тебя выхаживаю, так что выздоравливай побыстрее, и сам утопишь свой угол или как его там. Ну как же ты не поймешь, возмутился я, неужели ты хочешь подвергнуть город и нас опасности? Разве ты не видела, до чего довело меня столкновение с углом ? Пойми, здесь речь идет о спокойствии всего города. Ой, кажется, чайник закипел, сказала Гатиква и шмыгнула на кухню.
Я поплелся за ней. Пожалуйста, милая моя, ну хоть раз брось эту кухонную возню! А кто тебе еду будет готовить? Сам справлюсь, было бы что готовить. Ну и справляйся, сколько влезет. Подумаешь, чай заварить. Почему ты меня все время упрекаешь? Я не упрекаю. А если упрекаю, то для твоей же пользы. Самый лучший знаток чужой пользы и бесполезности. Почему ты говоришь таким тоном? Успокойся. Я спокойна. Это ты успокойся. Сердце давило себя и меня. Я выпил стакан воды.
Погоди, не горячись. Булькаешь, как твой чайник. Сам ты чайник. А у тебя уши по бокам и нос на лице! Шутишь, да? Я стараюсь, лечу его, а он шутит и насмехается. Вот сейчас все брошу и стану таким же серьезным, как и ты. Тебе не нравится моя серьезность? А тебе не нравится моя веселость? Да, мне не нравится твоя веселость! А мне не нравится твоя серьезность! Ах вот как, воскликнула Гатиква, я ухожу!
Но я не дал ей уйти. Я сломал зловещий угол пополам, и тот, шипя, испарился. Я подошел к плачущей Гатикве и поцеловал ее. Ну право же, брось. Близится праздник, и в доме не должно быть ничего кислого. Малышка протерла глаза, для порядка всхлипнула и снова улыбнулась. Вот видишь, и я уже здоров. Идем.
Мы собрались, с помощью Юника опустили дерево по лестнице. Я помогал слабо, так как сердечная боль меня отвлекала. На улице мы поставили дерево на тележку и поволокли. Все это так грохотало, что у меня родился новый план.
Мы зашли по дороге в милицейский участок и забрали изможденного Блонда под мою расписку и свидетельство о невиновности. Он заковылял домой, проклиная не в меру любознательных знакомцев, но прежде по моей просьбе отстранил тяготение земли от дерева. Шантаж дело неблагородное, но порою иного выхода просто нет.
Я поднял освобожденное дерево на плечо и понес. Слева гордой поступью шагал Юник, а справа Гатиква порывалась мне помочь. Боль в груди постоянно усиливалась, но город против своего желания перемещался назад и скрывался из виду.
Подождите, подождите меня! За нами, высоко вскидывая ноги, мчался Юстиниан, вопреки обыкновению без сумки, но с огромным бумажным свертком. Он подбежал, запыхавшись, сдернул обертку и вручил Гатикве огромнейший букет роз. Юник смотрел в остолбенении. Я молча опустил невесомое дерево и пожал Юстиниану руку, злясь на свою недогадливость.
Молчание прервалось репликой дерева. Долго вы будете заниматься вежливостью? Я устало и хочу пить. Как-никак я старше вас всех вместе взятых. Вот тут я мог с ним поспорить, но дипломатично смолчал. Снова взвалил его на себя, и мы двинулись далее.
Сейчас диспозиция была такой. Впереди всех скакал Юник, окрыленный приближением леса. За ним шел Юстиниан, так близко ко мне, что иногда приходилось его подгонять, чтобы не наступить на ноги. Он радовался природе не менее единорога, махал от счастья руками и разговаривал с нами, даже не пытаясь обернуться, и не слушая наших ответов. Как ребенок, Юстиниан иногда переходил с шага на бег, и подскакивал воздушным шариком.
А позади плелись мы с Гатиквой, я с ношей на плече, она чуть сбоку, вроде придерживая мою руку и проверяя дорогу передо мной. Мы тоже о чем-то болтали, она рассказывала небылицы, а я комментировал и давал дельные советы.
Упал я уже за городской чертой.
12-11-93 01:47am